МЕНЮ:
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ:
ОПРОС:
Читали ли Вы новую книгу "Обвал"?

Да, уже прочитал
Недавно купил
Не могу найти её в магазинах
Не знаю, что это за книга

"Обвал"

По сущей правде и совести покажу здесь то, что видел и слышал я в эти единственные по своей диковинности дни, когда простое, серое, примелькавшееся глазу фантастически сочеталось с трагическим и возвышенным героизмом; когда обыватель, искони трепетавший перед нагайкой, вдруг стал равнодушен к грому выстрелов и свисту пуль, к зрелищу смерти и бестрепетно ложился на штык; когда сомнение сменялось восторгом, восторг страхом за Россию, красота и безобразие, мужество, благородство, подлость и дикость, вера и отчаяние переплелись в темный клубок вопросов, на которые жизнь не скоро еще даст свой нелицеприятный ответ.
Не скрою своей обывательской тревоги и грусти, радости и страха - да простится мне мое малодушие... Как обыватель, я не чужд гражданской тоски, гражданских мечтаний, чувства протеста против гнета, но мечты мои - не стыжусь сознаться в этом - рисовали мне восход свободы чуть-чуть иными красками, более мягкими, чем те, которые дала ему подлинная жизнь...
Итак, попросту передам то, что видел, слышал и чувствовал в эти дни.


I

Было это, кажется, в четверг, 23 февраля. И было совсем просто, обыденно.
~ Извозчик, на Офицерскую!
- Семь рубликов!
- Только-то?
- Только. Ведь не сто рублей. Тпру, черт! Добрая какая! - сердито обратился старик к лошади, похожей на дромадера. - Такая дьявол, когда не надо - дернет. Не любит возить, хочет порожном ехать... Ну, желаете два с полтиной?
Я подумал и сказал:
- Рубль с четвертью!
- Без лишнего: полтора?
Сел.
Дромадер завилял задом, закачался, зашлепал копытами и, натыкаясь на кучи сколотого снега, повез нас тяжелым трюхом. Санки пыряли по ухабам, раскатывались в сторону на поворотах, прыгали боком.
- Да, с голоду народ разыгрался... погуливат... - сказал извозчик мягким басом.
Улица куталась в полутьму. Ходила густая, темная, праздная толпа - больше солдаты, деликатно обнимавшие за талии девиц. Сумрак, шуршащий говор, веселое оживление, как в пасхальную ночь, когда люди, отложив будничные заботы, бродят по улицам, любопытно приглядываясь, прислушиваясь, становятся как будто ближе, проще, доступнее, расположенное к мимолетному знакомству, затевают разговор с чужими, - от всего веяло беззаботным, порой буйным, веселым и молодым беспокойством.
- Хлеба нет, а? До-жи-ли! - сказал извозчик. Бас у него был с трещиной, и несло от пего теплом, как от свежеиспеченного хлеба.
- Вильгельму как раз на руку... На Выборгской, говорят, били лавки...
Я немножко взыскательным тоном, обывательски пугаясь темы, соприкасающейся с "распространением ложных слухов", сказал:
- ... "Говорят"... Сам увидишь - тогда говори...
- Барыню я вез - говорила... И на Невском... Он помолчал и мечтательным тоном добавил:
- Надо бы их, чертей купцов - всех под один итог! Да не купцов - и выше бы... По хвосту вот сколько ни бей ее, анафему, - он выразительно хлестнул своего задумавшегося дромадера, - ничего ей не докажешь...
- Кормишь плохо, - сказал я, чтобы уйти от скользкой темы к менее опасному сюжету.
- Старая, черт!.. А кормим - хлебом...
- Как хлебом?
Правда, я и раньше слышал о том, что извозчичьи лошади перешли на хлебное довольствие, но все-таки удивился и упрекнул:
- Вот он куда идет, хлеб-то...
- Верно. Овес - пятьдесят целковых куль, восемь рублей пуд. К сену приступу нет. Вот моя - доест последнюю вязку, поеду домой. Только тем и дышишь: из деревни привезешь куля два, сверху пудов пять сена - больше в Красном не пропустят, пять - пропустят... Провозят которые и воза, - подумав, прибавил он и подвеселил дромадера кнутом. - Солдатам на чай дадут рублей двадцать пять - провезут. А тут даешь ему за пуд четыре с полтиной - он и не глядит. Четыре с полтиной!.. Ну, на хлебе и сидим...
- Да ведь хлеба-то нет, - возразил я.
- У нас хозяин все время солдатским хлебом шесть лошадей кормил. И квартирантам сколь хошь хлеба...
Он говорил спокойно, почти уважительно, во всяком случае - без тени возмущения хозяйской изобретательностью.
- Хлеб есть, как это не быть хлебу? Чего самая нужная вещь. Солдатский. Два сорок за пуд хозяин покупал. Придет солдат из Измайловского полка - кватенармист ли, артельщик ли: "Есть, мол, хлеб, приезжай к такому-то часу..." Пудов по шестьдесят привозил. Без никаких...
- Но как? Ведь это не безопасно.
- 0-очень просто. Едет без всякой опаски. Накладет воз - телега такая у него - ящиком, закрытая, назем вроде возить. Закроет газетами - везет...
Бас его звучал теплой, одобрительной усмешкой. И был он сам весь круглый, благодушно-темный и словно бы ржаной, как теплый солдатский хлеб.
- А масло? Опять у них же. Масло брал по двенадцать за пуд, а продавал - рупь двадцать. Озолотел! Тысяч десять в банок доложил за эти два года. Да... А народу не хватает...
Он слегка задумался. Помолчал.
- Как это чтобы хлеба не было? Чего самое главное. Вам к подъезду?..
Это была, можно сказать, последняя мелкая деталь старого порядка, которую я слушал и тужил: ведь вздумай я рассказать об этом, - а рассказать нн вредно бы, - с первого слова заткнут рот...
Назад пришлось прогуляться пешочком. Все еще чувствовалась на улицах какая-то не улегшаяся зыбь. У хлебной лавочки, несмотря на позднее время, стоял "хвост". Мальчик лет четырнадцати мягким, застенчивым голосом рассказывал:
- Там как ворвались все - враз растрепали заведение! И хлеба сколько оказалось. Я один ухватил в окне и поскорей бежать!..
- Хватал бы шоколадку, глупой! - наставительно сказал женский голос.
- Да-а, какая ты ловкая! За шоколадкой полезешь - плетку схватишь. Бог с ней! Одна там женщина несла коробок пять - во-от каких! Кровь у ней льет - рука порезана, - она не обращает внимания... Бог с ней, с шоколадкой!..
Снились мне ночью худощавое, круглое личико этого мальца и его наивный голос, женщина с коробками шоколада. "Неужели этим закончится новый вал?"-рассуждал я в странном, тревожном, тяжелом полусне, загадывал и вздыхал...


II

Утром 24-го знакомый голос по телефону говорит мне:
- Имей в виду: на Невском не пройдешь, не пускают. С Большого не сядешь. Я с Среднего кое-как сел. На Невском, говорят, творится нечто... Прими к сведению...
Сердце забилось радостной тревогой: что-то будет? Поспешил дописать письмо, побег па улицу - усидишь ли в такую минуту в четырех стенах?
Солдаты со штыками перебрасывались острыми, пряными шутками с бабами - был около хлебной лавки обычный "хвост". На Большом не было видно ни одного вагона. По панелям текли в разных направлениях темные струи людского потока. Стояли праздные, пестрые кучки на рельсах. Было солнечно, ярко, тепло. Капель мягко барабанила на пригреве. Не дымили трубы заводов, и далеко по широкой, прямой улице темнели неровным частоколом хлебные "хвосты". Около них веселые кучки девиц в пуховых косынках и молодые люди призывного возраста в картузах блинами, патрули солдат - пожилых, добродушных, деревенски неуклюжих, - совсем не страшные своими тускло поблескивающими на солнце воронеными штыками.
Тусклый, серый с чалой бородкой, в сером пиджаке и серых валенках, говорил около них:
- На Выборгской казаки никак не стреляли. Фараонов секли нагайками - смеху было! Армия тоже не будет стрелять...
- Чай, и они голодные, - говорит беременная женщина в потертом плюшевом пальто.
- Полиция молчит! - довольным голосом восклицает серый человек, - Бьют их. Вчера па Выборгской с околоточного шашку сорвали, кобуру сорвали, всего оборвали!
- У нас рабочие кинжалы себе поделали - во-о! - восторженным тоном говорит курносый малец лет пятнадцати. - По аршину!.. Поотточили!..
- Вся суть в солдатах, - говорит патрульный с широкой светлой бородой, - кинжалом ничего не докажешь...
Зашевелился вдали, под солнцем, темный густой частокол. Как будто батальон матросов, идущих повзводно. Нет, не матросы. Смутно доносится пение, улавливает ухо знакомый мотив: значит, демонстрация - толпа, делающая революцию...
Тревожно раздвинулась улица - подались в сторону веселые кучки девиц, "хвосты" и патрули. Прижались к воротам, нырнули в калитки, в подъезды. У всех как будто гвоздем сидела одна мысль: вот-вот заиграет рожок и из рядов солдат, стоящих вдали, грянет залп.
Но темной стеной движется частокол. Вот он близко. Не очень внушительна толпа, и скуден красный флажок. Все молодежь. Сливаются в мелькающую сеть лица, картузы, шапки, платочки. Сливаются жидкие голоса. Редким островком мелькнет заросшая угрюмая физиономия и тут же утонет в потоке безусых, беззаботно буйных, весело орущих лиц. Впереди, как саранча, ребятишки - та городская детвора в прорванных штиблетиках, в шапках с ушами, в разномастных пальтишках и кофтах, которая во всякую минуту готова на все: атаковать кучу дров, пустые сани ломовика, любой воз с любой клажей, - крикливая, необычайно предприимчивая, озорная публика. Ей весело. Румяные и бледные мордочки, чистенькие, топкие и грубые, уже с печатью "дна", - как воробьи на току, отважно сыпались они впереди медленно и тесно идущей толпы и вносили в эту торжественную, ожидающую залпа, процессию что-то юмористическое своей неудержимой отвагой, готовностью кричать, лечь под трамвай или повиснуть на нем и прокатиться - все равно!..
С флагом - жидким, полинялым и маленьким - идет белобрысый рабочий золотушного вида, с красными веками, с жидкой растительностью телесного цвета на подбородке. На утомленном интеллигентном лице у него - готовность обреченного тюрьме человека.
Сцепившись руками, широкой, изломанной шеренгой идут девицы в пуховых косынках. Закопченные ребята в пиджаках на вате и в шапках с ушами серьезны до мрачности. Но будто все лица знакомы - каждый день, в обеденный час, я видел их, скуластые, широкие и тонкие, умные и тупые, с добродушным и желчным взглядом. Но что-то новое делает теперь их непохожими на прежнее - в тесной, слитной, однотонной и задорной массе.
- Пойдемте! Чего стоите? - раздается зов из толпы к кучкам, стоящим у ворот.
Но жмется толпа обывателей - все мелкота, служащий, порознь работающий люд, порознь живущий, смирный, трезво-практичный, бескрылый в желаниях своих и мыслях, - швеи, горничные, прачки, угловые обитатели, старики - дворники и еще какие-то мужики с бородами.
- Нынче не идете - завтра пойдете! Аль хлеба много набрали?
Курносая девица с круглым, молодым, облупленным лицом, в тесном саке, деревенски неуклюжая, с большими ногами, задорно говорит:
- У кого карманы толстые - будем выворачивать! Но какое-то непобедимое благодушие все-таки жило в этой толпе, пугавшей мирного обывателя. Отставной адмирал, грузный, угрюмый, с седыми дугообразными усами, подошел к месту остановки вагонов, и молодежь, как зыбь половодья, окружила его. Удивленными, выпученными, стариковскими глазами адмирал оглядывался кругом, а толпа обходила его, текла дальше, не обращая на него внимания. Вдруг старик закрыл глаза рукой в перчатке и... чихнул - громко и коротко, как будто выстрелил.
- Будьте здоровы, ваше п-ство! - тотчас же приветствовал его высокий голос, в котором звенел смех.
- Бла-а-дарю! - мрачно буркнул адмирал.
- Будь здоров на сто годов! - тяжеловесно, но благодушно прибавил другой, погуще.
- Спасибо, братец...
- А что прожил - не в почет! - вплелся смеющийся девичий голос и фыркпул в толпе.
И Бог весть почему испуганно бросилась в сторону от толпы нарядная толстая дама в каракулевом пальто. Перебегая улицу, она рысила неловкой рысью в своих лакированных туфельках на высоких каблучках. Каблуки виляли, и вся она качалась, как на жердочке, толстая, смешная в ажурных, прозрачных своих чулочках, с трясущимися бедрами, и очень напоминала породистую беркширку, вставшую на задние ноги.
Черный, усатый человек в треухе и бурковых сапогах поглядел ей вслед и сказал своему соседу, мужику с желтой бородой, в огромных серо-желтых валенках, странных на фоне городской революции:
- Эка тесто-то всхожее!
Оба рассмеялись. Желтый безучастно высморкался и прибавил:
- Тельная барыня... корпусная... Да и вот тетка не отощала...
Толстая старуха со сложенными на животе руками сердито оглянулась па него.
- Без хлеба-то вот прогуляйся, - сказала она, ироническим взором провожая желтого мужика. - Погода теплая... Поигрывай песенки...
Человек в бурковых сапогах сердито бросил ей в ответ:
- Заиграешь поневоле! Я вот одинокий человек. Зарабатываю - Бога нечего гневить - не плохо. А вот два дня не обедал: надо на работу идтить, надо и в "хвосте" стоять. Все равно - издыхать: иду!..
- Да куда идешь-то?
- Иду? Гулять на Невский... За хлебом... Белобрысая женщина с бойкими глазами, с веселыми морщинками на несвежем лице, говорит заветренной, отрепанной бабе в холщовом переднике:
- Вот все ругают солдаток: зачем блядуют? А как тут? Солдату дашь - он хоть хлеба казенного кусок принесет...
- Верно! - похватывает весело парень ухарского вида. - И у тебя не купленное, и у него... Пойдем на Невский, там солдат много.
- Ну, на Невском и без нас "хвосты" перед солдатами... Туда идтить - надо штукатурки на целковый купить, а где его возьмешь - целковый?..
И так шли они весело, празднично, посмеиваясь, перебрасываясь шутками, старательно выводя на верхах: "Вставай, подымайся, рабочий народ!"
В одном месте остановились перед воротами - у обойной фабрики. Ворота были заперты. Налегли. Подставили плечи. Какие-то проворные ребята мигом взобрались на высокий забор, перемахнули через него, отодвинули засов. Влилась часть толпы во двор фабрики, другая осталась ждать.
Приземистый, квадратный мужичонка в пиджаке по колени, убеленном известью, тяжело трюхая, подбежал ко мне и испуганно спросил:
- Как же я теперь пройду?
- Куда?
- Да во двор.
- В ворота и иди, - дельно указал мой сосед, лавочник с румяным лицом.- Отперты.
- Да у меня там лошадь!
- Ну иди скорей, а то и лошадь уведут... Веселая готовность к приключениям особенно вспыхнула, когда показался вагон трамвая. Ребятишки с гиком устремились ему навстречу - вожатый затормозил. Выскочил вперед крепкий, приземистый малый в черном пиджаке, в картузе блином, поднял руку, закричал:
- Ребята! стой! стой! снимай ручку!
Вожатый дал задний ход. Весело закричала, заулюлюкала, загоготала толпа. Ребятишки пустились вдогонку, хватались за ручки, за подножки, повисали и с блаженными лицами прокатывались, сколько хотели.
Остановили и повернули назад мотор.
И, весело перекликаясь, толкаясь, мешаясь, пошли дальше, пели, выкрикивая: "Вставай, подымайся"...
Против участка, по 21-й линии, вышел из манежа взвод молодых солдат, перерезал поперек проспект, стал - "Ружья наперевес". Молодой офицер крикнул что-то. Толпа сразу колыхнулась, отхлынула в стороны. Словно листья, гонимые ветром, промчались назад ребятишки. Но красный флаг и кучка возле пего остались около солдат.
- Товарищи! - кричал надорванный голос. Солдаты держали ружья па изготовку. Молоденький офицер в полушубке, с револьвером у пояса, мрачно ходил позади шеренги, изредка покрикивал на любопытных, напиравших сбоку. Через несколько минут толпа освоилась с зрелищем солдатиков, окаменевших в заученной
ПОИСК:

АВТОРИЗАЦИЯ:
ПОСЛЕДНИЕ ФАЙЛЫ:
ТЕГИ:
ДРУЗЬЯ: